На правах рекламы

Уррра! Оказывается, в редакции «Нового мира», у Пашеньки Крючкова можно уже приобресть вышедшую во Владивостоке, в серии альманаха «Рубеж» долгожданную книгу «избранного» Иры Ермаковой «В ожидании праздника». Смутно подозреваю, что до магазинов она навряд ли доберётся, так что кто не успел — тот опоздал.
Там же, кстати, имеет место очередной, девятый выпуск самого альманаха «Рубеж».



* Ю.Г. Милославский. Приглашенная, или Александра Федоровна Чумакова. Материалы к биографии (Из личных воспоминаний Н.Н. Усова). Начало романа
* Лев Лосев. Последний романс. Стихи. Вступление В. Куллэ
* Сергей Гандлевский. Памяти Льва Лосева
* Раиса Гурина (Беляева). Imago. Записки о холодной горе. Повесть
* Юрий Ряшенцев. Шальная благодать. Стихи
* Юрий Крутских. Камрань, или Непридуманные приключения подводников во Вьетнаме. Повесть
* Владимир Берязев. Вечная узкоколейка. Стихи
* Дмитрий Старцев. Старик и собака. Рассказ
* Александр Дёмин. Песен больше нет. Стихи. Вступление М. Немцова
* Борис Казанов. Моя герцогиня
* Светлана Кекова. Небесные воды. Стихи
* Андрей Битов. Попробуем без героев. Полуписьменные сочинения
* Вечеслав Казакевич. Родина. Новеллы
* Линда Блинова. Азбука несогласных. Стихи
* Виктор Пожидаев. Спаси и сохрани. Новеллы
* Владимир Семенчик. Между суетой и судьбой. Стихи
* Владимир Илюшин. Рыбалка на Вятском. Рассказ
* Константин Иванов. Тундра, или в строю, где и первый не гений…
* Неизвестный Несмелов (К 120-летию со дня рождения поэта). Стихи. Вступление А. Колесова
* Юстина Крузенштерн-Петерец. Чураевский питомник. О дальневосточных поэтах
* Борис Филиппов. Золотые яблоки. Рассказ. Вступительная статья В. Синкевич
* Нелсон Олгрен. Истории из неоновых дебрей. Рассказы. Перевод с английского М. Немцова
* Юрий Домбровский. Черная кобра. Повесть
* Петр Балакшин. Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение Белой эмиграции на Дальнем Востоке
* Валерий Янковский. Сидеми. Эссе
* Виктория Янковская. Забытые жены. Новелла
* Арсений Янковский. Стихи
* Ирина Янковская. Мемуары
* Н.И. Великая. О творчестве Янковских
* Тамара Калиберова. Ветка сирени из Харбина

Вывешиваю опубликованное там своё предисловие к мемориальной подборке Льва Лосева. Такой черновик мемуаров что ли.

Мне рассказывали, что на фестивале «Киевские лавры» этого года Алексей Цветков горько пошутил: «Господь объявил сезон отстрела поэтов». Литературный мартиролог года воистину зашкаливает: Михаил Генделев, Алексей Парщиков, Наталия Трауберг, Всеволод Некрасов, Александр Межиров, Евгений Сабуров, Василий Аксёнов. Для меня в этом горьком списке самым невозможным и пронзительным стал уход Льва Лосева — Лёши, как он неизменно требовал себя называть. Заочно мы познакомились году в 89-м, когда я только-только начинал заниматься Бродским. Я написал ему, как крупнейшему знатоку творчества живого классика, письмо с какими-то конкретными вопросами — и получил поразительный ответ. Лёша был чрезвычайно взволнован моим появлением на эпистолярном горизонте. Оказалось, что в молодости он дружил с моим покойным двоюродным дядей, замечательным поэтом Сергеем Кулле. Отношения прервались из-за увлечения Лосева поэзией едва появившегося на горизонте юного Бродского — Сергей относился к стихам Иосифа крайне скептически. И вдруг, уйму лет спустя появляется некий молодой человек, носящий ту же фамилию, сам пишущий стихи и в придачу корпящий над диссертацией о поэзии Бродского. Лёша счёл всё это невероятной рифмой судьбы.
В яви мы виделись всего дважды. Первый раз, когда я после смерти Иосифа прилетел в Америку, чтобы начать разбирать его архив — и, естественно, заехал к Лосеву, в Дартмут-колледж. А через год, в 1998-м, Лосев сам возник в Москве, пытаясь спасти хоть что-то из родительского наследия, украденного у него местными подонками. Попытка оказалась неудачной; Лёша описал её в горьких дневниковых записях «Москвы от Лосеффа», где я фигурирую в качестве одного из персонажей. Однако постоянно была какая-то переписка, было ощущение его присутствия рядом — и это неизменно придавало моему литературному миру ощущение остойчивости.
Начав заниматься Бродским, я обречён был и на изучение молодой поэзии Питера 50х — начала 60х годов. Речь идёт о поэтах «филологической школы», в которой, собственно, и сформировался будущий Лев Лосев (тогда — Лёша Лифшиц). Ориентированная на неофутуризм опытом «старших авторов», Михаила Красильникова и Юрия Михайлова, «филологическая школа» в итоге объединила столь разных поэтов, как классик минимализма Леонид Виноградов, виртуоз метафоры Михаил Ерёмин, разносторонний и неутомимый авангардист-экспериментатор Александр Кондратов, корифей верлибра Сергей Кулле и «ироник» Владимир Уфлянд, в творчестве которого органично слились абсурдизм обериутов, трагический сказ Михаила Зощенко и неистребимая витальность «отца самиздата» Николая Глазкова.
В предисловии к «арионовской» публикации стихов Сергея Кулле Иван Ахметьев приводит следующую историю: «О “филологах” было как-то сказано, что это — литературная группа, притворявшаяся компанией собутыльников. На что Виноградов возразил, что, наоборот, компания собутыльников притворялась литературной группой». Но дело было, конечно, не только в выпивке. Неофутуристическая ориентация старших авторов «филологической школы» обусловила их тягу к эстетизированному общественному жесту, что было по тем временам немыслимой дерзостью. А начиналось всё ещё при жизни Сталина с рискованных хэппенингов Михайлова-Красильникова, приведших последнего, в итоге, в мордовские лагеря. «Не менее важным элементом творчества, чем писание стихов, была для всей нашей группы своего рода жизнь напоказ, непрерывная цепь хэппенингов», — вспоминал Лосев. И как разительно отличались те хэппенинги от последующих концептуальных игрищ. Во времена борьбы с космополитизмом они записывали лекции гусиными перьями и в перерывах, хлебая деревянными ложками хлебно-луково-квасную тюрю, распевали «Лучинушку» (за что участники действа были отчислены из университета). Они писали на невском граните, напротив Летнего сада огромными буквами «Да здравствует Пастернак!». Они открывали купальный сезон, переплывая в апреле, лавируя между льдинами, Неву…
Все вышеперечисленное к литературе имеет отношение не столь уж косвенное. Те питерские юноши 50-х годов — от Красильникова и Михайлова до Бродского и Довлатова — были первыми, открывшими последующим, с трудом излечивающимся от советской амнезии поколениям литераторов нехитрую истину: литература должна быть не только талантливой и честной, но ещё и свободной. Речь даже не о той «тайной свободе», иссыхание источников которой провидел Блок, но попросту о свободе естественного жеста, органичного поступка, нестандартной мысли, неангажированной строки.
С уходом Лосева в живых из поэтов того круга остался только Михаил Ерёмин. Однако и Лёша, и Володя Уфлянд успели порадоваться составленному мной объёмистому тому «Филологической школы», в котором была собрана большая часть из написанного ушедшими товарищами.
Получается, что эти мои заметки о Лосеве сбиваются в непристойное «ячество»: «я составил», «он мне написал». Однако разница между нами в возрасте была достаточно велика, и точкой соприкосновения, точкой литературного товарищества стали дела практические: те же комментарии к Бродскому, та же работа по извлечению из подполья имён ушедших. Здесь важно сказать о двух вещах. Первое — Лосев был наделён удивительным даром дружбы. Его отношение к товарищам буйной Питерской юности поражало какой-то неуместной во взрослом солидном американском профессоре нежностью. Нежность эта была практической — от маленьких трогательных подарков и шутливых посвящений до серьёзной и отнимающей массу времени работы комментатора.
И второе — я никогда ранее не видел (и, боюсь, больше не увижу) человека, который так хорошо любил и знал отечественную поэзию. Всю целиком, от века осьмнадцатого до наших дней. Если для Бродского местом обитания был язык, воспринимаемый как некое изначальное непредсказуемое прасущество, эдакий Солярис, — то Лосев обустраивался именно в поэзии, т.е. в языке осмысленном и упорядоченном. Отсюда дурацкие обвинения, с которыми он время от времени сталкивался: во вторичности, в принадлежности к сухой профессорской «университетской поэзии».
Вся эта ересь меркнет перед редкостным целомудренным отношением Лосева к поэтическому творчеству. Уже шестнадцати лет отроду он писал замечательные стихи. «В зоопарке умирает слон» вошло в легендарный «Синтаксис» Алика Гинзбурга и по сей день цитируется многочисленными историками литературы. Однако стихи того времени показались ему на фоне творчества товарищей недостаточно оригинальными — и Лёша замолчал на долгие годы, чтобы вступить в «серьёзную» литературу (случай уникальный!) тридцати семи лет отроду — то есть в возрасте, когда, согласно устойчивой легенде, поэты завершают свой земной путь. До этого ему, по собственному признанию, хватало стихов, написанных друзьями. Но вот Бродский уехал в эмиграцию, Рейн — в Москву, поэтическая атмосфера Питера оскудела. И неожиданно Лосев — всю жизнь сочинявший какие-то шутливые вирши для детских журналов, пьески для театра кукол и прочую подёнку — явился миру как совершенно сформировавшийся зрелый поэт. Ни на кого не похожий, уникальный. Его поэтика, прошедшая горнило футуристических словесных игрищ и унаследованного от поэтов ОБЭРИУ ощущения абсурдности бытия, базировалась на выверенной классичности формы. Уже по прочтении первой подборки Лосева в парижском журнале «Эхо» без всякого преувеличения можно было констатировать, что это едва ли не самый изощрённый версификатор за всю историю нашей поэзии. По мнению философа и культуролога Бориса Парамонова, Лосев «сделал из русской поэзии то, что Чехов из русской прозы: превратил её из набора гениальных безумств в хорошо организованный текст».
Впрочем, сама по себе версификация, мастерство, ушедшее в кончики пальцев, ничего не значат без масштаба личности говорящего. И тут можно вспомнить признание Бродского, что Лосев являлся едва ли не единственным в его жизни человеком, к которому Нобелевский лауреат относился «снизу вверх». Дело отнюдь не в пресловутой «табели о рангах» — просто человек, сам обладающий масштабом личности, способен оценить масштаб личности современника.
На протяжении многих лет Бродского и Лосева связывала прочная дружба. памятником этой дружбы стал выход книжки стихов «Послесловие» и вышедшая в ЖЗЛ книга Лосева о Бродском. Замечательно, что на самом деле Лосев эту книгу писать не очень-то и собирался — она возникла как побочный результат его почитай более чем десятилетней работы над комментариями к тому Иосифа в «Библиотеке поэта». Комментировать ИБ — работа каторжная (на своей шкуре испытал, знаю). Но я в оны годы работал над комментариями к Собранию сочинений Бродского как бы извне, со стороны — Лосева же связывала с ним многолетняя дружба. Тем замечательнее, что он не только в комментариях, но и в связном повествовании сумел, говоря об ушедшем друге, сохранить ту степень отстранённости, объективности, интеллектуальной трезвости и благородства, которую сам Иосиф почитал за правило хорошего тона.
После ухода из жизни Бродского в моём понимании Лев Владимирович на протяжении многих лет являлся самым сильным, самым значительным, самым значимым из ныне живущих стихотворцев. Притом, что сам он подобной попытке присвоить кому-либо (да хоть и ему самому) «нумер первый», конечно же, воспротивился бы. И вот его не стало.
Собирая для читателей «Рубежа» настоящую подборку Лёшиных стихов, я получил от него последний, чудесный и неожиданный подарок. Некогда я опубликовал в «Знамени» стихи с эпиграфом из Лосева. Опубликовал и забыл, спрашивать его в письме «ну как?» казалось неловким. И вот в одной из его последних подборок неожиданно для себя натолкнулся на ответные стихи — «Подумаешь тоже, работа!» — с тем же образом почерневших от курева лёгких. Сердце ёкнуло и заныло. Боюсь, уже не отпустит.
Лёша, Лев Владимирович, до встречи. И спасибо за всё…