Виктор Куллэ (kulle) wrote,
Виктор Куллэ
kulle

Category:
  • Music:

In Memoriam. Солженицын и Лосев

Сегодня день памяти Александра Исаевича Солженицына. Год назад я вывесил у себя рецензию Бродского на «Архипелаг». Сегодня предлагаю вниманию недоступный в сети текст Льва Лосева о романе «В круге первом». Он десять лет назад также был опубликован в «Солженицынском» спецвыпуске моего журнала («Литературное обозрение», №1 1999). Помимо того, что это один из немногих случаев литературоведческого подхода к творчеству АИ (к сожалению, как правило, все в идеологию прут), это ещё и замечательный пример того, каким умницей, какой честной и светлой головой был Лёша Лосев. Советую обратить внимание на:
а). его послесловие к статье, в котором рассказывается неведомая большинству уважаемой публики история об обвинении литератора Лосева в антисемитизме;
б). маленький пассаж, касающийся «Шинели» Гоголя — из него впоследствии произросла гениальная поэма Лёши «Ружьё».
в). Журнал говорит, что пост too large. Придётся разделить пополам.

Лев Лосев

Поэзия и правда у Солженицына


1. «Как на самом деле»

Самый популярный и влиятельный русский писатель нашего времени, А.И.Солженицын, живет и работает в идиллическом уголке Вермонта. Дом Солженицын в Кавендише — это не только семейное обиталище и место работы писателя, это еще и издательство. Здесь, под наблюдением автора, в основном, как я понимаю, членами его семьи редактируются, набираются и корректируются тома его полного собрания сочинений, которые затем передаются издательству YMCA-Press в Париже для заключительной, полиграфической стадии и для продажи.
Издание собственных сочинений как семейное предприятие — старая русская традиция. Издательством занимались, например, энергичные жены Достоевского и Льва Толстого. Дело это только упростилось в наше время (для писателей-эмигрантов, разумеется) с появлением компактных и недорогих наборных машин, таких как компьютеры фирмы ИБМ, на которых набирают собрание сочинений Солженицына.
В новом издании собрания сочинений Солженицына даются справки о творческой истории публикуемых произведений, которыми сам автор сопровождает каждое из них. Эти уведомления читателю, написанные в откровенной разговорной манере, объясняют, почему именно данный вариант той или иной вещи следует считать окончательным, наиболее отвечающим замыслу автора. Авторский контроль над предыдущими изданиями, рассказывает Солженицын, был ограничен, затруднен или вообще невозможен. В вещах, которые печатались или предназначались для печатания в Советском Союзе, делались некоторые уступки официозной редактуре, устранялись или изменялись те места, которые могли спровоцировать советскую цензуру на крутые меры.
Вот пример такого послесловия, из второго тома собрания сочинений, к роману «В круге первом».
«Роман начат в ссылке в Кок-Терехе (Южный Казахстан), в 1955, 1-я редакция (96 глав) закончена в деревне Мильцево (Владимирская область) в 1957, 2-я и 3-я — в Рязани в 1958 (все уничтожены позже из конспиративных соображений). В 1962 сделана 4-я редакция, которую автор считал окончательной. Однако в 1963, после напечатания “Одного дня Ивана Денисовича” в “Новом мире”, появилась мысль о возможной частичной публикации, были выбраны отдельные главы и предложены А.Т.Твардовскому. Дальше эта мысль привела к полному разъёму романа на главы, исключению вовсе невозможных, политическому смягчению остальных и таким образом составлению нового варианта романа (5-я редакция, 87 глав), где сменена была главная сюжетная линия: вместо “атомного”, как было на самом деле, поставлен широкоизвестный советский сюжет тех лет — “измена” врача, передавшего лекарство на Запад. В этом виде обсуждался и принят “Новым миром” в июне 1964, но попытка публикации не удалась. Летом 1964 предпринята противоположная попытка (6-я редакция) — углубить и заострить в деталях вариант 87 глав. Осенью фотопленка с этим вариантом отправлена на Запад»*1.
Незамысловатые на первый взгляд справки, как эта, возможно, независимо от намерений автора, о многом говорят тем, кто изучает современный литературный процесс. Отчетливо выделяются три момента.
Во-первых, нас словно бы приглашают заглянуть на миг в мастерскую писателя — возможность, которой авторы не так уж часто радуют критиков. И мы сразу же обнаруживаем интересные вещи. Например, мы узнаем, что работа над «Кругом первым» растянулась ни много, ни мало — на 23 года!
1955: начало.
1957: 1 редакция, 96 глав.
1958: 2 и 3 редакции — 96 глав. Уничтожены.
1962: 4 редакция — 96 глав, «окончательная».
1963: 5 редакция — 87 глав, «смягченная».
1964: 6 редакция — 87 глав, «углубленная и заостренная», опубликована на Западе.
*2
1978: 7 редакция — 96 глав (1–2 тт. С.с.), «кое-что усовершил».*3
На днях в газетах мелькнуло сообщение о литературной находке. В американских архивах обнаружили рукопись романа другого, не менее известного, чем Солженицын (и не меньшего моралиста, чем Солженицын), писателя, англичанина Грэма Грина. На вопрос журналистов Грэм Грин ответил, что он просто-напросто забыл о том, что когда-то закончил этот роман. Хотя Грин делит свои романы на серьезные и развлекательные и новонайденный «Десятый человек», видимо, принадлежит к последним, я думаю, мы можем использовать этот пример для иллюстрации двух полярно противоположных художественных ментальностей. Просто невозможно себе представить, чтобы Солженицын забыл что-то из им написанного. И дело не только в том, что в годы заключения он тренировал свою память, запоминая большие отрывки текста, которые слишком опасно было доверять бумаге. Дело, видимо, еще и в самой концепции литературного произведения — различной у Солженицына и у его западного коллеги. Для Солженицына его произведение не столько артефакт, который может быть доведен до некоего стандарта, считаемого совершенством, закончен и таким образом отчужден от творца, для Солженицына его произведение — это, прежде всего, его свидетельство об исторической реальности и суждение об этой реальности, и как таковое оно никогда не может быть окончательным, законченным. Ведь знание автора о свидетельствуемой реальности непрестанно пополняется, а суждение его уточняется, становится, как он верит, глубже и справедливее.
Похоже, что лаконично прокомментированная хронология литературной работы Солженицына недвусмысленно указывает на то, какую философию искусства он разделяет.
Второе указание, которое мы можем извлечь из справок-послесловий, относится к вопросу о политическом положении русского писателя, точнее о его сложных взаимоотношениях с идеологической цензурой. Здесь имеется целый ряд проблем для такого социально-сознательного («ангажированного») писателя, как Солженицын. Какие жертвы можно принести цензуре ради того, чтобы получить доступ к читателю? В какой степени возможен компромисс и в какой степени уступки цензуре означают разрушение самого замысла, ядра произведения?
Глядя со стороны, литературный критик вправе поставить те же вопросы по-другому: какого рода структурные изменения происходят в самой художественной ткани произведения в результате авторских компромиссов и профилактической самоцензуры? Располагая свидетельством автора по этому поводу и двумя вариантами опубликованного произведения, из которых один соответствует авторскому замыслу, а другой есть результат компромисса, мы получаем возможность для сравнительного анализа.
В-третьих, читая солженицынские обращения к читателям, нельзя не обратить внимания на один мотив, который так или иначе присутствует в них. Мотив этот всегда возникает у Солженицына мимоходом, в форме констатации само собой разумеющегося, то есть отражает глубинную убежденность писателя. Мы уже цитировали послесловие к «Кругу первому», где, в частности, говорится: «...вместо “атомного”, как было на самом деле, поставлен широкоизвестный советский сюжет тех лет — “измена” врача, передавшего лекарство на Запад» (курсив мой. — Л.Л.). Несколько лет спустя в послесловии к новой полной публикации романа «Август Четырнадцатого» он сочтет нужным заметить:
»Все заметные исторические лица, все крупные военачальники, упоминаемые революционеры, как и весь материал обзорных и царских глав, вся история убийства Столыпина Богровым, все детали военных действий, до судьбы каждого полка и многих батальонов, — подлинные».
И далее:
«Отец автора выведен почти под собственным именем, и семья матери доподлинно. Семья Харитоновых (Андреевых) и Архангородских, Варя — подлинные, Ободовский (Петр Акимович Пальчинский) — известное историческое лицо».
Мы имеем дело с определенно выраженным эстетическим кредо. Вопрос, который столь многим художникам представлялся сложным, иногда мучительным, иногда неразрешимым, вопрос об отношении искусства к действительности, извечная в искусстве дихотомия Dichtung и Wahrheit, Солженицыным решается, по крайней мере для себя, крайне просто: описывать с наивозможной точностью то, что было.
Проследить, насколько такая крайняя эстетическая позиция (чуть ли не натурализм!) соответствует реальной художественной практике автора, представляется весьма любопытным.
Я не берусь ответить исчерпывающе на эти вопросы. В первую очередь я хотел бы просто обратить на них внимание читателей Солженицына. Я также хочу в свете вышесказанного поделиться некоторыми наблюдениями, возникшими при параллельном чтении двух опубликованных версий романа.

2. Два «Круга первых»

Сравнивая два издания мы, прежде всего, наталкиваемся на купюры и поправки, сделанные ради цензуры (в 1-м издании) и просто стилистические (во 2-м). За 23 года вырос опыт, стал строже литературный вкус автора. В старом варианте, например, при первом появлении Рубин описывался как «крупный мужчина с пышной бородой библейского пророка». В окончательном варианте говорится: «крупный мужчина с широкой чёрной бородой». Конечно, борода у Рубина ни на волосок не изменилась. Изменился литературный опыт автора: после четверти века работы в литературе его уже больше не привлекают красивые клише.
Что же касается «политического смягчения», то здесь мы видим, как изменяется ряд высказываний Нержина: то, что прежде было направлено против основ идеологии марксизма, в К-87 сужено до критики Сталина как вульгаризатора и исказителя чистых марксистских идей.
Однако самая большая неожиданность встречает читателя, знакомого с К-87, уже в первой главе К-96, так как мы обнаруживаем здесь, что существенным образом меняется сюжетная завязка романа — история преступления дипломата Иннокентия Володина.
Однако об этом мы поговорим немного позже, а сейчас я бы хотел напомнить вам, как построен этот роман, какое значение имеет в нем сюжетная линия Иннокентия Володина и тема литературного творчества. Только в этом свете мы сможем оценить кардинальные различия между К-87 и К-96.
«В круге первом» — один из самых композиционно продуманных романов в русской литературе. именно через композицию романа, основанную на кругообразной схеме, выражается его основная идея — всеобщей связанности, причастности всех ко всему. Отсюда — симметрия всех сюжетных конструкций. Отсюда — обилие полемических диалогов (каждая точка зрения противопоставлена иной), как в романах Достоевского. Советский универсум, изображаемый в романе, имеет два полюса: Кремль и шарашка, — и все герои, все события распределяются по силовым линиям между этими двумя полюсами. (Поэтому, кстати сказать, в романе так много удачных встреч и совпадений: тоже, как у Достоевского.)
И только одна сюжетная линия кажется развивающейся независимо, слабо подтянутой к полюсам. Как раз линия, обеспечивающая фабульный толчок, завязку. Это — история Иннокентия.
Мотивировка фантастического поступка Иннокентия дана в самом начале романа так бегло, что мы почти не успеваем ее усвоить (К-87), или почти и вовсе не дана (К-96). Только в середине романа автор делает попытку дополнительной мотивировки (подробнее в К-96, где имеется глава о поездке к тверскому дядюшке). Но и возвращаясь к мотивированию отчаянного поступка, Солженицын делает это в бегло-описательной манере, совсем не в том ключе психологического реализма, в каком написаны все остальные страницы романа. И кончается сюжетная линия Иннокентия обрывом, в К-96 даже на неоконченном слове: «Почему любовь к родине надо распростра...?» В этой обособленности важной сюжетной линии от остальных плотно переплетенных линий романа есть особый символизм: ведь речь как раз идет о проявлении свободной воли в мире крайнего детерминизма, в мире подневольном. Но дело не только в этом.
Отметим еще одну особенность, выделяющую в романе образ Иннокентия и связанную с его развитием сюжетную линию: литературность. Иннокентий, т.е. «невинный» (значащее имя — подчеркнуто литературный прием!), появляется в московском мире романа со своим судом совести, словно с луны свалившийся, а точнее, приезжает из-за границы, как Чацкий, Безухов, Рудин, Мышкин, Ставрогин, т.е. как целый ряд героев русской литературы, которым в наших классических сюжетах отводилась роль «испытателей», катализаторов драмы.
Характерно, что процесс морального перерождения Иннокентия тоже объяснен только литературой: тем, что он вдруг начал читать книги и журналы серебряного века, вспоминать литературные суждения матери, беседовать с дядюшкой о писателях и философах. Самой своей фактурой портрет Иннокентия значительно отличается от других персонажей: другие даны в подробных психологических зарисовках, Иннокентий — главным образом, через то, что он читал.
Выраженная таким образом идея спасения России через обращение ее к высокой культуре очевидна. Дидактичность здесь почти не маскируется: иные страницы романа можно прямо воспринимать как идеологические лекции, иные — как рекомендательный список: что читать для прояснения исторического сознания.

3. Противостояние двух писателей

Но есть и другой аспект у сюжетной линии Иннокентия Володина. Рассказ Солженицына о духовно прозревшем чиновнике советского МИДа, о невинном государственном преступнике во многом связан со взглядами автора на литературу и ее роль в обществе, с его полемикой против советского литературного истаблишмента. Более того, рассматриваю историю Иннокентия в контексте советской литературы описываемой эпохи (конец 40-х годов), мы начинаем понимать, что костяк всего сюжета романа (К-87) — литературная пародия.
Пародируется одно конкретное и широко известное в те дни литературное произведение, при этом автор пародируемой вещи узнаваемо отражен в романе и играет в нем весьма существенную роль.
Как мы уже отмечали, в основу своего романного метода Солженицын кладет «письмо с натуры»: «И сама “шарашка Марфино” и почти все ее обитатели списаны с натуры». Близость персонажей к прототипам так велика, что один из солженицынских прототипов, Д.Панин, даже озаглавил книгу собственных мемуаров «Записки Сологдина», как бы авторизуя тем самым свое изображение в романе. Как о живых людях и реальных событиях пишет о героях и перипетиях романа и другой его «персонаж», Л.Копелев (в романе — Рубин), в своей книге мемуаров «Утоли моя печали». Отнюдь не скрывает Солженицын и автопортретность образа Нержина. В «Бодался телёнок с дубом» он приводит такую похвалу Твардовского по поводу К-87: «Хороша ирония в автопортрете, при самолюбовании себя написать нельзя».*4
Ни у кого из читателей, знакомых с русской литературой сталинской эпохи, не может возникнуть сомнения в том, что прототипом писателя Галахова в солженицынском романе послужил Константин Симонов, поэт, прозаик, драматург, журналист (предшественник Твардовского на посту редактора «Нового мира»), неоднократный лауреат сталинских премий, член ЦК партии и т.д., и т.п., а главное — один из очень немногих в сороковые годы советских писателей, чье официальное признание сочеталось с огромной массовой популярностью и даже с некоторой известностью за рубежом.
Солженицын делает многое, чтобы подчеркнуть реальную историчность своего изображения Москвы 1949 года, в частности в том, что касается литературной жизни столицы. Почти все упоминаемые писатели и произведения названы своими именами, не зашифрованы. Итак, тупой генерал Фома Осколупов (персонаж) встречается с писателем Казакевичем (реальное лицо), который собирается «с него писать образ современного учёного» (К-96. I, 103); заключенные шарашки с отвращением рассматривают реально существовавшие книги — роман В.Ажаева «Далеко от Москвы», сборник военных рассказов Алексея Толстого, сборник рассказов американских писателей; гости у Макарыгиных (персонажи) обсуждают реальную московскую новинку 1949 года — пьесу Вишневского «Незабываемый 1919-ый» (К-96. II, 110-111); Галахов страшится реального критика Ермилова (в К-87 под псевдонимом Жабов!); и, хотя литературный этикет заставляет Солженицына оставаться в рамках roman de clef и не называть Галахова Симоновым, он, чтобы у читателя не оставалось сомнений по поводу идентификации этого персонажа, заставляет Галахова петь одну из известнейших симоновских песен, «От Москвы до Бреста...2, и о портретном сходстве заботится: «Белые сединки уже живописно светились над его чуть смугловатым, несколько располневшим лицом» (К-96. II, 94; К-87. II, 498).
В истории Галахова довольно точно отражена литературная биография Симонова, который в годы войны был «писателем, входившим в моду, фронтовым корреспондентом» (Л-96. II, 323), затем перепробовал, и с большим успехом, все основные литературные жанры и был многократно высочайше награжден (К-96. II, 98-99; К-87. II, 505). Подмечены черты симоновской прозы: его склонность писать о полководцах, имитировать стиль Льва Толстого (последнее в К-96 отсутствует: логично предположить, что элиминировано уже в окончательной редакции, когда автор понял, что не одному Симонову это свойственно).
Так возникает в романе одна из главных в нем сюжетных коллизий: противостояние двух писателей — конформиста и борца, лауреата Галахова и зека Нержина, а если говорить о прозрачных прототипах — Симонова и Солженицына.
Какие же линии протянуты от Галахова-Симонова к Нержину-Солженицыну? Ведь по фабуле романа их прямой встречи нет.
Прежде всего, двух писателей связывает дом Макарыгиных.
В образе этого дома, московской новостройки, предназначенной для партийной элиты, дается социальный разрез сталинской России. В нем фокусируется социальная несправедливость советского общества. Дом становится местом морального возрождения для одних и окончательного падения в бездну бездуховности для других. Всех обитателей и гостей этого дома можно распределить по шкале их приятия/неприятия советского концлагерного ада: чем более опалены они адским огнем ГУЛага, тем выше их место на шкале нравственности. Место Галахова в этой шкале — посредине. Он, вероятно, последний в ряду тех, кого смутно беспокоит отраженный отблеск нержинского ада, с него же начинается ряд тех, кто связывает свое благополучие с миром тирании.
Галахов, вместе с другими гостями Макарыгиных, ходит по полу, по которому ползал на коленях зека Нержин, добросовестно настилавший этот паркет. Так в главах пира у Макарыгиных (гл. 62-64) раздается отголосок слова «соцреализм», прозвучавшего из уст Нержина в начале романа: «И меня стала терзать, ну, просто добросовестность созидателя или, если хочешь, вопрос престижа: скрипят там мои полы или не скрипят? Ведь если скрипят — значит халтурная настилка? И я бессилен исправить! <Рубин>: — Слушай, это драматический сюжет. — Для соцреализма» (К-96. I, 38).
В К-87 слова «соцреализм» нет. Эта рубинская трактовка обыкновенной для Нержина добросовестности как драматического сюжета в духе сентиментального советского лоялизма (заключенный, несправедливо обиженный, строит социализм) напоминает трактовку коммунистической критикой повести «Один день Ивана Денисовича». В этом и ощущает Нержин фальшь, «соцреализм». Рубин здесь, в широком плане, принадлежит к той же, что и Галахов, категории людей, оппортунистически предпочитающих не видеть действительности, старающихся оправдать ее. Так краткая реплика — «Для соцреализма» — дополнительно выявляет указанную нами тему оппозиции, тему пути, который избирает художник. Проясняется очень четкая парадигма:
Галахов: оппортунизм — благоденствие — творческая импотенция;
Нержин: идеализм — страдание — творчество.

Не случайно прототипом Галахова послужил Симонов, а не «писатель» из макрыгинского мира, вроде тех товарищей Галахова, большинство которых 2ни за каким бессмертием не гналось, считая важней своё сегодняшнее положение при жизни», чьи книги «издавались многонольными тиражами2 (К-98. II, 99). Солженицыну нужен был пусть преуспевший, продавшийся, но писатель, потому что антиподом Нержина, гипотетической альтернативой его писательской судьбы не мог быть лит.чиновник, равнодушный халтурщик без проблеска таланта. (Интересное признание находим в солженицынских мемуарах: «Странно подумать, что б я стал за писатель (а стал бы), если б меня не посадили»*5. Галахов «обременил и приземлил птицу своего бессмертия», но хоть немногие его стихи заучивались девушками, хоть какую-то правду он стремился писать: «<...> хоть ту четвёртую, восьмую, шестнадцатую, ту, чёрт её подери, тридцать вторую часть правды, которую разрешалось, хоть о поцелуях и о природе — хоть что-нибудь лучше, чем ничего» (К-96. II, 99).
Изображая в мемуарах расправу, которую творили над ним секретари Союза писателей, Солженицын называет Симонова «полунаш». Особенно любопытно в контексте нашего анализа высказывание Симонова в записи Солженицына: 2Роман “В круге первом” я не приемлю и против его печатания. (Ешё бы! — Л.Л.). А “Раковый корпус” — я за публикацию».*6
Как мы уже отметили, прямой встречи Галахова и Нержина в романе нет. Солженицын прибегает к интересному литературному приему, чтобы все же столкнуть их в диалоге. Для этого он заставляет Галахова и Иннокентия повторить спор, который четырьмя сотнями страниц раньше уже вели Нержин и Рубин.
(Рубин начинает, Нержин отвечает):
«...фронт! — нахлынул фронт! — и так живо, так сладко... Слушай, в войне все-таки есть много хорошего, а?
— До тебя я это вычитал из немецких солдатских журналов, попадались нам иногда; очищение души, Soldatentrene...
— Мерзавец. Но если хочешь, в этом есть-таки рациональное зерно...
— Нельзя себе этого разрешать. Даосская этика говорит: “Оружие — орудие несчастья, а не благородства. Мудрый побеждает неохотно»
(К-96. I, 47).
Далее (Галахов начинает, Иннокентий отвечает):
«— Военная тема — врезана в сердце моё.
— Ну, ты же и создал в ней шедевры!
— И. пожалуй, она для меня — вечная. Я и до смерти буду к ней возвращаться.
— А может — не надо?
— Надо! Потому что война поднимает в душе человека...»
(К-96, II, 96).
Так Солженицын закрепляет в сознании читателя столь важную для него тему литературной полемики.

Продолжение здесь
Tags: in memoriam
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments